Арсен Акопян
Сайт для друзей





Клин клином

                                     «Действительность никого не интересует»
                                                  Милан Кундера «Бессмертие»

                                  «Тут один перевод хуже другого»
                                                      А.Ф. Лосев*

                                       CLAVUM  CLAVO**

  Загадки истории существуют не для того, чтобы их разгадывали. Разгадав загадку, оказываешься у разбитого корыта. Разгадав загадку религиозной истории, получаешь оскорблённые чувства верующих.
Как был казнён Иисус Христос? Вопрос вызывает нешуточное недоумение. Дело в том, что его как бы и не существует. Между тем, он есть, и при внимательном рассмотрении выясняется, что ответ на него категорически отличается от привычного хотя и вполне закономерно вытекает из трех взаимно дополняющих друг друга утверждений, по всем признакам совершенно бесспорных:
1. Язык древнейших текстов Нового Завета – древнегреческий.
2. Там, где в Новом Завете речь идёт о распятии на кресте, аккуратно употребляется  древнегреческое слово «stavros».
3. В древнегреческом языке «stavros»  означает «кол».
Нельзя сказать, что на этот простой факт  никто не обращал внимания. Обращали. И не раз. Но сторонники традиционного представления, как этому и положено быть, страшно упрямы, а аргументы ревизионистов – прискорбно несостоятельны. Поэтому воз и ныне там.   
Так вот: почему, там, где в древнегреческом тексте стоит «stavros», следует читать «крест», а не «кол»?

Сила традиции

Значение слова изменилось. Обстоятельства сложились так, что, с некоторого времени, «stavros» носит гордое имя «крест» на вполне законном основании. Это всех устраивает, и никто не видит здесь никакой проблемы.
Да, языки живут и умирают. Языки развиваются и даже размножаются. Меняются значения слов. Исчезают из обихода вещи, а вместе сними и слова, которые их обозначали. А бывает, что вещи остаются, но называются по-другому, а новые вещи, напротив, берут себе старые имена. Меняется форма слова. Слова обрастают значениями и нюансами значений. В процесс формирования значений слов и выражений вмешиваются заимствования из других языков (прямые и вторичные, синхронные и асинхронные), вмешиваются, с переменным успехом, ошибки переписчиков и – нет предела совершенству - ошибки лингвистов.
Многозначность слов – нормальное явление. Но, к сожалению, опираясь на простой и очевидный факт многозначности, сплошь и рядом из    всех значений слова выбирают удобное, т.е. подсказанное традицией, а не контекстом.
_______________________
*А.Ф. Лосев Очерки античного символизма и мифологии. М., «Мысль», 1993 г., стр.642
** Кол колом, клин клином, гвоздь гвоздём (вышибают), лат.

Как, например, в  данном случае, когда читают «крест» там, где написано «stavros». Очень похоже, что значение «крест» навязано «stavros»-у традиционными представлениями  о казни Иисуса, а не наоборот.

Квадратура круга

Многозначность бывает интересная. Крест и кол отличаются друг от друга почти так же, как круг отличается от квадрата. Тот факт, что за одним словом («stavros») стоят настолько разные вещи, требует определённого внимания. В русском языке, например, нет никакой возможности прочитать «крест» там, где написано «кол», или прочитать «круг», там, где написано «квадрат». А вот английское «ring», например, благодаря боксу, а точнее, его популярности, на всех языках – квадратная площадка для соответствующего вида единоборства. В русском языке выражение «в углу ринга» - не оксюморон. Дошло до того, что даже в английском «in the corner of ring» – вполне нейтрально. У натур интеллектуально неустойчивых появляется повод порассуждать о беспределе, якобы царящем в языках, где всё, что угодно, может называться, как угодно . Что греха таить, может. Но вот, что именно в каждом отдельном случае означает «ring», квадратную площадку или оправу для очков, каждый раз выясняется из контекста. Поэтому только контекст позволит нам установить, что означает «stavros» в текстах Нового Завета. К сожалению, когда дело доходит до чтения сакральных текстов начинаются совершенно неуместные чудеса.

Слова, слова…

Несмотря на сказанное выше, как-то само собой разумеется, считается, полагается, что разница между крестом и колом – пренебрежимо мала и как бы несущественна. Действительно, что есть крест, как не кол с прибитой к нему перекладиной? То есть, по существу, тот же кол? Или столб. Просто с перекладиной. Отличать же кол от столба вообще никто не считает нужным.
У Михаила Афанасьевича Булгакова в «Мастере и Маргарите» Пилат, оглашая приговор, говорит о «повешении на столбах» . Несколько позже сообщается, что к месту казни везли на повозках «столбы и перекладины к ним» . Не подлежит никакому сомнению, что Михаил Афанасьевич серьёзно изучал предмет и, естественно, знал, что означает «stavros» в древнегреческом. И, тем не менее, он производит двойную подмену: кол заменяет столбом, а столб оснащает перекладиной, превращая его в крест. Как такое возможно? Загадка природы.
Право художника на вымысел здесь ни при чём. Если любой сколь угодно витиеватый вымысел, или, как у Булгакова, высочайшей пробы иллюзия реальности, - плод воображения, то слова – плоть речи и даны в языке. Только спецификой материала, его сакральностью, можно объяснить, почему великому русскому писателю  - вдруг! – именно в этом месте изменило чувство слова.
Итак: столб с перекладиной – столб. А крест без перекладины – крест?

О чём спорим?

Когда-то, давным-давно споры о порядке проведения казни под названием «распятие на кресте», бывало, перерастали в кровопролитие. Потом всё как-то утихло. Впрочем, новые интересные варианты нет-нет да появляются.
Долгое время считалось, что крест сначала вкапывали в землю, и уже на воздвигнутом кресте распинали осуждённого. Но в этом случае, если перекладина оказывалась на высоте, заметно превышающей человеческий рост, и исполнители (палачи), стоя на земле, не могли до неё дотянуться, возникала необходимость в каких-то специальных подъёмных приспособлениях (не считая лестниц). Работать должна была целая бригада: трое снизу подают, двое наверху принимают. Уронить несчастного ничего не стоило. Нельзя сказать, что всё это было невыполнимо или как-то очень уж сложно. Но это было несоразмерно сложно, ведь казнь применялась, как говорят, по отношению к рабам, разбойникам и т.п. Поэтому позже появилась другая версия: осуждённого сначала распинали, а затем поднимали вместе с крестом. Кто в школе физику не прогуливал (самое начало, где про Архимеда и про точку опоры), тот согласится, что этот способ не намного проще.
Беспокойные умы продолжали дерзать. Замечательный русский художник Николай Ге предложил вариант, устраняющий, по его мнению, многие вопросы. На его «Распятии» перекладина расположена на высоте, которую лучше всего назвать естественной: осуждённые стоят на земле. Но традиция требует наличия подножия и седалища. Подножие Ге сохранил, подложив Иисусу под ноги дощечку, но седалище пришлось упразднить. Как, между прочим, и некоторые из крестных мук (подробнее об этом – ниже), которые не совместимы с предложенным Николаем Ге расположением распятых на кресте относительно земли. Так что вариант – так себе…
О форме креста также говорят разное. Крест мог быть Т-образным. Однако такой крест у древних евреев «считался знаком причастности Богу и самого Бога»  задолго до новозаветных событий. Если это так, то следовало бы ожидать от правоверных иудеев активных возражений против такого варианта казни, поскольку применение «знака причастности Богу в качестве орудия казни – явное святотатство. Однако, иудеи не возражали. Может быть, они были озабочены будущим…христианской символики?
Крест мог быть Х-образным. Иисус и разбойники были осуждены римской властью, а распятие на кресте именно такой формы и до и после казни Иисуса было в Римской империи общепринятой смертной казнью. Именно «благодаря римлянам, оно было введено также в Палестине» . Однако, для события, о котором идёт речь, римляне по неизвестным причинам сделали исключение и отступили от своего хвалёного порядка, применив крест иной формы.
Крест мог быть и Y-образным. Такой вариант предложили немецкие художники средневековья . Они, видимо, не читали Тертуллиана и не знали, что такое тетраплеврон. Из этого факта, между прочим, следует, что по крайней мере некоторая часть средневековой интеллигенции в лице упомянутых художников не знала, на каком кресте был распят Иисус Христос, и позволяла себе нести отсебятину.
Крест мог быть также четырёх-, пяти-, шести-, семи-, восьмиконечным, в зависимости от того, как сторонники той или иной точки зрения располагали (или не располагали) на нём подножие, табличку с указанием вины и т. п.
Похоже на то, что разнообразие мнений, как по порядку проведения распятия на кресте, так и по форме самого креста, основано на отсутствии (иначе не скажешь) достоверной информации и сводится, по существу, к разнообразию предположений. Получается, кроме того, что ни порядок проведения казни, ни форма орудия казни не имеют принципиального значения. Единственное, что объединяет все эти кресты, - разведённые в стороны руки распятых. Зачем руки разведены в стороны?

Не верь глазам своим – 1

В деликатных вопросах, чреватых оскорблёнными чувствами верующих, безопаснее всего пользоваться информацией, проверенной временем, занявшей прочное и заслуженное место в энциклопедиях и словарях.
Согласно «Большому древнегреческому словарю» :
stavros – 1) кол, шест
    2) свая
    3) крест (орудие казни в древнем Риме,
        имевшее форму Т)
stavroo -  1) окружать кольями, обносить частоколом
    2) огораживать
    3) распинать на кресте
Согласно классическому словарю Вейсмана :
stavros -  1) кол; во мн. числе колья, частокол
    2) позд. Н.З. кол, как орудие пытки или казни, особенно
для рабов, на который сажали преступника или
к которому пригвождали его; крест
stavroo -1) вбивать колья, окружать или укреплять частоколом
    2) позд. Н.З. распинать на кресте.
Между современным словарём и словарём Вейсмана, без малого, сто лет. Прогресс налицо: в современном словаре значение «орудие казни» кол благополучно утратил. Это, конечно, мелочь, которая могла бы быть следствием недоразумения, если бы таких мелочей не оказалось, мягко говоря, слишком много для одного слова и двух его значений.
Во-первых: «Большой словарь» утверждает, что римляне использовали не Х-образный крест, хорошо известный историкам, и, следовательно, не Х-образный крест они распространили по всей своей Римской Империи в качестве общепринятого орудия казни (см. выше).
Как это понимать?
Во-вторых: значение «сажать на кол» для глагола «stavroo» в обоих словарях почему-то пропущено. Как могло случиться, что существительное означает «кол как орудие казни», а производный и совершенно однокоренной глагол указывает на принципиально иной вид казни? Ведь, если «stavros» – кол, то «stavroo» не может означать ничего иного, как только - «сажать на кол». Но не тут-то было и более того! По Вейсману, и «stavros» –«кол» в Новом Завете, и «stavroo» – «распинать на кресте» - в нём же. Это никак невозможно, потому что возможно только одно из двух: либо посажение на кол, либо распятие на кресте.
В-третьих: крест, скромно притулившийся у Вейсмана в конце словарной статьи за точкой с запятой, никак не атрибутирован, так что не вполне ясно, относится ли к нему ссылка на Новый Завет. Если да, то получается, что «stavros» означает «кол» и «крест» одновременно, т.е. одно и то же слово обозначает разные предметы в одном и том же тексте и применительно к одной и той же ситуации.
В-четвёртых: «stavroo» вполне адекватно переведён на русский язык как «распинать».
Однако, между «распинать» и «распинать на кресте» есть серьёзное различие: соответствующее действие вне казни, называемой распятием, передаётся глаголом «распяливать»
Эта неразбериха, эта смысловая чересполосица, недостойная солидных словарей,
явно направлена на то, чтобы как-то развести, отдалить друг от друга Новый Завет, кол и посажение на кол, чтобы ни в коем случае не получилось, будто Иисус был посажен на кол.

Не верь глазам своим -2

Специалисты не могут не знать о втором, неудобном значении «stavros»-а, поэтому неразбериха продолжается. Чтобы избежать неудобства, поступают, например, так:
«Слово «крест», евр. «цлав», лат. «crux»  (и надо полагать, древнегреческий «stavros» – А.К.) первоначально обозначало вообще позорный столб или столб мучений, который мог иметь различную форму… преступников привязывали за руки над головою (т.е. не видели никакой необходимости разводить руки осуждённого в стороны –А.К.), и выставляли их на посрамление и голодную смерть. Другой способ подобного наказания заключался в том, что врывали в землю заострённый кол и насаживали на него живого человека» (курсив наш – А.К.) . Неожиданно выясняется, что латинский «crux», как и его древнегреческий аналог, имел два значения. То же относится и к еврейскому «цлав». «Первоначально» означает здесь, по-видимому, «до Голгофы» (или до н.э.?). Но как быть с этим «первоначально», если кресты, колы и «столбы различной формы» применялись на просторах Римской Империи в одно и то же время, причём и до н.э., и много позже? И как их различали на письме, если все они писались одинаково?
Выясняется также, что кол подобен кресту, который представляет собой «столб различной формы». Но никакого подобия между этими принципиально различными видами казни нет. Нет даже того «подобия подобия», каковое можно при желании усмотреть между виселицей и гильотиной: в конце концов, и там и там объект воздействия – шея.
Уподобление распятия посажению на кол означает, похоже, что «crux» (как и «stavros», и, возможно, еврейский «цлав») это не только столб, но ещё и кол, и латинское выражение «cruce sedere» означает не то, что ему приписывают, а то, что оно означает, а именно: сидеть на колу.
…………..
Можно по-разному объяснять непоследовательность словарей. Можно по-разному объяснять, почему одну форму креста следует предпочесть другой, а один порядок проведения распятия – другому. Можно дополнить перечень крестов «крестом без перекладины». Или научиться отличать столбы, имеющие форму столба, от столбов любой другой формы. Но бесспорно, что:
- исконное значение греческого слова «stavros» – «кол», и прочтение «крест» нуждается в обосновании;
- в тех случаях, когда слово имеет два значения (или больше), каждое из этих значений устанавливается исключительно из контекста. Как, между прочим, и сам факт многозначности.

Гримасы первоисточника

Вот всё, что в четырёх евангелиях имеет хоть какое-то отношение к распятию, кресту и вообще казни:
- «Сын человеческий будет предан на распятие» (Мтф. 26:2)
- «Да будет распят», «распни!» (Мрк. 15:13; Лк. 23:21; Инн. 19:6)
- «Повели на распятие» (Мтф. 23:31)
- «Предан на распятие» (Мрк. 15:15)
- «Там распяли Его» (Лк. 23:33)
- «Предал Его на распятие», «Там распяли Его» (Инн. 19:16 и 19:18 соотв.)
- «Заставили нести крест Его» (о Симоне Киринеянине, Мтф. 23:32; Мрк. 15:21; Лк. 23:26; у Иоанна Иисус несёт крест сам)

осуждённым давали (предлагали):
- «Уксус с желчью» (Мтф. 27:36)
- «Вино со смирною» (Мрк. 15:23)
- «Уксус» (Лк. 23,36; Инн. 19:29)

о смерти Иисуса:
- «Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил Дух» (Мтф. 27:50)
- «Возопив громко, испустил дух» (Мрк. 15:37)
- «Возгласив громким голосом… испустил дух» (Лк. 23:46)
- «Сказал: свершилось! И, преклонив главу, предал дух» (Инн. 19:30)

поскольку осуждённых следовало срочно похоронить, иудеи просят Пилата:
- «перебить у них голени и снять их» (Инн. 19:31)
- «и у первого перебили голени и у другого» (Инн. 19:32)
- «Но, пришедши к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней» (Инн. 19:33)

после чего, т.е., увидев, что Иисус мёртв:
- «один из воинов копьём пронзил Ему рёбра, и тотчас истекла кровь и вода» (Инн. 19:34)

об отсутствии каких бы то ни было гвоздей:
- «Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это – Я Сам; осяжите меня и рассмотрите;… И, сказав это, показал им руки и ноги.» (Лк. 24:39-40)

о гвоздях:
- « если не увижу на руках Его ран от гвоздей…» (Слова Фомы Неверного, Инн. 24:39-40)

и, наконец:
- В текстах отсутствуют, но согласно традиции являются непременными атрибутами креста как орудия казни – подножие и седалище.
Что здесь указывает на крест?
«Распинать», «распятие», «крест», «распни» и т.д. – суть разные формы stavros-а и stavro и сами пока не указывают ни на кол, ни на крест, т.к. это как раз и надлежит выяснить.
О напитках говорят разное. Сами же напитки настолько разные, что в объяснении нуждается не их назначение, а сама разница. Для простоты в литературе их сплошь и рядом заменяют на нейтральное «напиток», «питьё» (это уксус-то с желчью!).
Ренан упоминает о предрассудке, согласно которому, «если распятому или посаженному на кол подать напиться, то это ускорит их смерть» . Корни предрассудка скорее всего в том, что при посажении на кол рана от кола выглядит (поскольку кол входит в тело в районе солнечного сплетения) как ранение в живот. О том, что при таких ранениях питьё абсолютно противопоказано, известно с незапамятных времён. Как, в свою очередь, распятие на кресте могло бы спровоцировать появление подобного предрассудка, непонятно.
Сама смерть… Здесь можно только отметить, что момент смерти чётко локализован во времени, а факт смерти для наблюдателей очевиден. Для распятия на кресте это проблематично: умер распятый или просто потерял сознание, на глаз не определить.
Для распятия на кресте «перебитие голеней» и манипуляции копьём – сопутствующие, т.е. не имеющие прямого отношения к казни, обстоятельства. При посажении на кол – возможны варианты.
     Седалище и подножие, кажется, прямо указывают на крест.
     И, наконец, гвозди: они тоже могли бы стать серьёзным аргументом в пользу креста.
     Не всё так просто, как могло показаться. Однако, ясности тоже нет.
     Мало того:

Смерти нет. Часть 1

Практически до середины ХХ-го века не было известно, отчего умирали распятые на кресте. Но всё это время распятие на кресте считалось (и продолжает считаться), во-первых, казнью; во-вторых, «самой жестокой и ужасной из всех казней» . Грех, конечно, делить казни на ужасные и не очень, но вот неполный перечень не самых ужасных казней, также применявшихся в те времена на всей территории Римской Империи: посажение на кол, забивание камнями до смерти, сжигание заживо, растерзание дикими зверями…Не впечатляет? А вот «распятие на кресте вселяло в римлян ужас» .
При этом напоминаем, никто не знал, отчего умирают распятые на кресте: «Смерть наступала не от потери крови: воспаление от ран, мучение от жажды, прилив крови к голове и сердцу постепенно отнимали силу у страдающего. Сильные натуры умирали от голода. Поэтому перебивание голеней считалось смягчением наказания, так как укорачивало мучения  (курсив везде наш – А.К.). Другой автор повторяет почти слово в слово: «Кровотечение из рук останавливалось быстро и не было смертельно; настоящей причиной смерти было противоестественное положение тела, последствием которого было страшное нарушение кровообращения, ужасные боли в голове и сердце и, наконец, окоченение членов. Распятые крепкого сложения могли спать и умирали от голода  (курсив везде наш – А.К.).   
Это надо осмыслить… Страшные нарушения кровообращения и ужасные боли людям хлипкого сложения мешали спать. Так… Люди крепкого сложения, несмотря на противоестественное положение тела, страшное нарушение кровообращения и ужасные боли, продолжали мирно почивать. Поэтому, надо полагать, «распятие на кресте вселяло ужас» только в римлян слабого сложения. Так? Как при таких условиях распятие на кресте оказалось «самой жестокой и ужасной казнью»? Может быть, Цицерон имел в виду какую-то другую казнь? Например, посажение на кол?
Не будучи в состоянии решить, отчего могли бы умирать распятые на кресте, и справедливо полагая, что смерть от голода и жажды никак не связана с орудием казни и его формой, авторы пытаются  «взять количеством» и перечисляют всё, что так или иначе «и вообще» может повредить здоровью. Перечень можно легко дополнить: для средиземноморского климата – тепловой удар и солнечные ожоги, а невозможность почесаться – для любых широт. Всё это, как говорят дети, выдумано из головы. С медицинской же точки зрения не подлежит сомнению лишь один факт: смерть действительно наступала «не от потери крови».
Ясно, что столб и «его формы», в том числе и «крестообразная», не имеют никакого отношения к смерти осуждённого. Но тогда распятие на кресте – единственный в истории вид казни, орудие которой (казни, а не истории) не представляет никакой угрозы для жизни: столбы и кресты – всего лишь способ ограничения свободы передвижения.  Применительно же к кресту, способ довольно сложный и, к тому же, неоправданно сложный.
Отбросив заведомые выдумки, получаем в качестве причин смерти на кресте жажду и голод. О голоде как причине смерти говорят все. Жажду не жалуют: она проходит по статье «мучения». Это очень странно, поскольку опасное для жизни обезвоживание организма наступает задолго до опасного для жизни дефицита белков, жиров и углеводов.
Так что умереть и от голода, и от жажды, или, несмотря на полное отсутствие воды, только от голода не в состоянии даже очень сильные натуры очень крепкого телосложения. Поэтому применительно к распятию на кресте можно говорить лишь о жажде как о единственно реальной причине смерти.
Но жажда, о которой забыли, заставляет совершенно по-иному взглянуть на проблему локализации момента смерти во времени, на возможность каких бы то ни было предсмертных заявлений и на возможность констатировать факт смерти визуально.
Дело в том, что прогрессирующее обезвоживание сопровождается такой интоксикацией организма, такими, всё более глубокими функциональными расстройствами, в том числе и речевого аппарата, такими длительными и глубокими отключениями сознания, что, с одной стороны, непосредственно перед смертью практически исключаются какие-либо членораздельные высказывания (агония сопровождается судорогами, а не речами); с другой стороны, факт смерти невозможно констатировать «на глаз». При распятии на кресте смерть от жажды и приведённые  евангелистами обстоятельства смерти Иисуса взаимно исключают друг друга. Одно из двух: либо Иисус умер не от жажды, и речь идёт, следовательно, о какой-то иной казни, либо сцена смерти Иисуса выдумана, причём, выдумана всеми евангелистами. Такой результат, конечно, крайне нежелателен. Но если имело место посажение на кол, то сообщения евангелистов вполне реалистичны. Что же касается смерти от жажды, то для этого не нужны никакие орудия казни. Наоборот: необходимо отсутствие. Воды.

Смерти нет. Часть 2

К середине ХХ-го века  было, наконец, установлено, что у человека, свободно подвешенного за руки (желательно – разведённые в стороны), из-за постоянной специфической нагрузки на суставы плечевого пояса, через несколько часов наступает паралич дыхания. Может показаться, что этот простой медицинский факт решает все проблемы и возвращает распятию на кресте статус казни. Нет, не решает и не возвращает.
Как смерть от жажды несовместима с предсмертными речами, так смерть от паралича дыхания несовместима с наличием на кресте седалища и опоры для ног , так как они сводят на нет ту самую специфическую нагрузку на суставы плечевого пояса. Если распятые на кресте умирали от паралича дыхания, то седалища и подножия на этих крестах не было и не могло быть. Откуда же взялось представление, просуществовавшее многие века или – двадцать первый век на дворе! - без малого два тысячелетия?
Обычно говорят, что выражение «cruce sedere» обязано своим возникновением  наличию на кресте специального приспособления для… сидения. Скорее всего – наоборот: буквальное понимание «cruce sedere» привело к появлению седалища. Во всяком случае, хотя на колу и не было никаких  специальных приспособлений, тем не менее,  посаженные на кол прямо и недвусмысленно сидели на нём, потому что были на него посажены.

Ab absurdo

Если в евангелиях речь идёт о распятии на кресте, то получается, что:
- единственная причина смерти (паралич дыхания), прямо обусловленная формой орудия казни (крест), исключает наличие на кресте седалища и опоры для ног (подножие);
- единственная причина смерти (паралич дыхания), прямо обусловленная формой орудия казни (крест), поскольку при этом время жизни осуждённого измеряется в часах, исключает, в свою очередь, возможность смерти от жажды;
- смерть от жажды не связана с крестом, она связана с отсутствием воды; крест здесь снова выступает всего лишь в качестве неоправданно сложного способа ограничения свободы передвижения;
- поскольку опасное для жизни обезвоживание наступает заведомо раньше опасного для жизни дефицита питательных веществ, постольку смерть от жажды исключает для распятого всякую возможность умереть от голода; при этом именно голод почему-то из века в век и от автора к автору неизменно упоминается в ряду «причин» смерти на кресте;
как видим, именно смерть на кресте от голода совершенно невозможна вообще.
Итак:  распятие на кресте – не казнь, и крест – не орудие казни, а поскольку в евангелиях говорится всё-таки о казни, т.е. о публичном предании смерти людей, преступивших соответствующие законы Римской Империи, речь не может идти о распятии на кресте, и «stavros» не следует поэтому понимать как «крест», и, следовательно, значение слова «stavros» в Новом Завете – кол.

А смерти всё нет…

Уже говорилось, что распятие на кресте – казнь в техническом отношении неоправданно сложная для предания смерти рабов и прочего (по господствовавшим тогда представлениям) отребья. Эта казнь и организационно неоправданно сложна.
В течение всего времени т.н. казни, вплоть до загадочной смерти от неведомых причин, осуждённый пребывал бы во вполне обратимом, с медицинской точки зрения, состоянии. Будучи снят с креста, он при надлежащем уходе через весьма непродолжительное время снова, так сказать, мог вернуться в строй. Для всех прочих нормальных казней такое, мягко говоря, не характерно. При распятии на кресте необходимо было бы обеспечивать длительную (несколько дней) круглосуточную охрану места казни (при массовом применении казни – привлекать войска), а прежде, чем снять охрану, убедиться в смерти каждого осуждённого (при массовом применении – осуждённых тысячи!), поскольку, как мы выяснили, «на глаз» этого не определить. После чего прикончить особо стойких, но уже, конечно, каким-нибудь простым солдатским способом. Каким?
Казнь как бы совершилась, но жизнь осуждённых продолжается. Поэтому «иудеи, дабы не оставлять тел на кресте в субботу, ибо та суббота была день великий, просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их» (Инн. 19:31) . Судя по тому, что Пилат прекрасно понимает, о чём идёт речь, речь идёт о каком-то обычном, принятом в таких  случаях действии, гарантирующем результат, т.е. гарантирующем скорую смерть. «Воины применили к двум ворам вторую казнь, более скорую, чем распятие, так называемое «crurifragium», ломание ног» . Всё бы хорошо, да вот только во всей истории человечества «нет другого примера «crurifragium», применённого при распятии» . Из этого следует, что «перебитие голеней» не было обычным в таких случаях действием, не говоря уже о том, что гарантировать результат «ломание ног» никак не могло и названо казнью, да ещё и «более скорой» совершенно необоснованно .
От переломов (даже множественных) конечностей (даже всех четырёх) совсем не обязательно (мягко говоря) умирают. При «благоприятном» стечении обстоятельств болевой шок может привести к остановке сердца, но – и это самое главное - ни при каких обстоятельствах нельзя заранее быть уверенным в результате. Некоторые специалисты говорят не о «второй, более скорой казни», а всего лишь о том, что «перебитие голеней укорачивало мучения». То есть и не убивало и, в то же время, позволяло ускорить процесс. Очень может быть. Но для разных людей это «укорачивание», совершенно очевидно, должно быть очень разным. В нашем же тексте у двух осуждённых «укорачивание» совершенно одинаковое: оба умерли мгновенно. Может быть, «перебитие голеней» не следует понимать буквально?

Историческая справка

Со времён Гомера в древнегреческом языке известны выражения «преломить колени», «сокрушить колени» и т.п. в качестве эвфемизмов убиения и смерти .
Умерщвление мёртвых

Возможно, иудеи с Пилатом говорили о «перебитии голеней», что называется, в переносном смысле. Но тогда не голеней, а всё-таки колен, и в прямом смысле осуждённых добивали ещё каким-то способом, поскольку «перебитие голеней» в свете распятия на кресте оказалось вполне бессмысленным.
Самый простой, эффективный и едва ли не естественный способ прикончить распятого на кресте – ткнуть его копьём, куда надо. Простота и естественный характер этого способа и даже, как некоторым кажется, текст Иоанна, позволяют предположить, что так, как правило, и поступали . Однако, не будет лишним ещё раз обратиться к тексту:
«Но, пришедши к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьём пронзил Ему рёбра, и тотчас истекла кровь и вода» (Инн. 19:33-34) . Воин пронзает копьём мёртвое тело, причём, мёртвое по мнению этого самого воина. Увидев, что мёртвый мёртв, решили проверить, а мёртв ли он?
Чтобы выйти из затруднительного положения, заявляют, что вся сцена выдумана Иоанном во исполнение пророчеств . Но если бы воин пронзил живого Иисуса, не ломая ему ног, пророчества остались бы в силе. А вот походя объявлять евангелистов выдумщиками – значит разрушать и видоизменять текст, и разрушать тем самым связь текста с реальной действительностью. Даже если реальность в тексте искажена, то судить о характере, смысле и степени искажения можно только по тексту, пребывающему в полной неприкосновенности. Пронзать мёртвого действительно ни к чему. Остальное же следует оставить и попытаться всё-таки ответить на вопрос, «откуда это остальное в евангелии от Иоанна взялось?».
Ясно, что от переломов не обязательно умирают, но, может быть, какое-то воздействие на ноги всё-таки имело место? Ясно, что мёртвого пронзать незачем, но вода-то истекала или нет? И отчего она истекала-то, по какой причине?
Между прочим, ожидать истечения плевральной жидкости из мёртвого тела, распяленного на кресте, никак нельзя: у потерявшего тонус расслабленного тела диафрагма провисает, вся жидкость скапливается внизу, и из раны, расположенной хоть сколько-нибудь выше нижней границы рёбер, не потечёт. Не потечёт плевральная жидкость наружу и в том случае, если пронзить распяленного живого человека, причём, не важно пребывает он в сознании или нет: сама поза обеспечивает провисание диафрагмы. Если ткнуть ниже нижней границы рёбер, пронзив мышцы живота, и лишь затем – диафрагму, плевральная жидкость истечёт в брюшную полость. Таким образом, чтобы быть уверенным в истечении плевральной жидкости, протыкать необходимо живого человека под рёберную арку по самой границе рёбер. Желательно также, чтобы он не был распялен. Добавим, что кровь из мёртвого тоже, извините, не течёт.

Чистое ничто

Если отвлечься от традиционного представления, если отбросить всякую предвзятость и, основываясь исключительно на текстах первоисточника, попытаться определить, в котором из двух значений выступает в этих текстах древнегреческое слово «stavros», то окажется, что всё, что касается так называемого « распятия на кресте» или сопутствует ему, никак не связано с крестом как орудием казни специальной формы, не указывает на крест и не позволяет ни с уверенностью, ни без неё утверждать, что орудие казни именно крест, и «stavros» следует понимать именно так. Более того: все указанные обстоятельства, в свою очередь, не обусловлены характером казни (как её обычно представляют), никак не связаны между собой, не играют той роли, которую им обычно приписывают (смерть от переломов  ног, истечение «воды» и крови из мёртвого тела). Именно поэтому сторонники традиционной трактовки казни Иисуса как распятия на кресте вынуждены объявлять те или иные эпизоды выдумками евангелистов, т.е., по существу, препарировать текст. На самом же деле, выдумано всё то, что якобы известно о распятии на кресте, о форме креста, о порядке проведения распятия на кресте. Всё это суть позднейшие домыслы, появление которых обусловлено априорным убеждением в том, что казнь Иисуса – распятие на кресте . Дело в том, что молодая, на тот момент, религия нуждалась в символе и, соединив крест с казнью и страданиями своего Бога, присвоила себе символ, который, как всем хорошо известно, в качестве символа солнца, неба, жизни и Бога является гораздо более древним, чем христианство.

На дворе был кол

В свете распятия на кресте сообщения евангелистов о казни не вызывают ничего, кроме недоумения. Осталось выяснить, как те же сообщения поведут себя, и как они будут выглядеть в свете казни хорошо известной под названием «посажение на кол».
Нельзя забывать, что «кол» - исконное, исторически достоверное и прямое значение древнегреческого слова «stavros», а глагол «stavroo» означает, соответственно, «сажать на кол» .
Посажение на кол – казнь в прямом и не подлежащем никакому сомнению смысле. Ни причина смерти при посажении на кол (остановка сердца как результат механического ущемления средостения), ни порядок проведения казни не вызывают разногласий .
Эта казнь наводила ужас не только на римлян, и Цицерон, скорее всего, имел в виду именно её, когда говорил о «самой ужасной и жестокой казни». Даже люди XXI-го века с нормально развитым воображением плохо переносят  сухое, без литературно-художественных штучек, описание подробностей этой казни.
Напомним: два (всего два) палача приподнимали осуждённого на двадцать-тридцать сантиметров над землёй (длина грудины ~ 20 cм) и аккуратно насаживали на предварительно вкопанный в землю кол; остриё кола пробивало мышцы живота (вплотную к грудине) в районе т.н. солнечного сплетения, затем диафрагму и лёгочную плевру; остриё проходило позади грудины, не повреждая крупных кровеносных сосудов, и оставалось там, ущемляя средостение и препятствуя нормальной работе сердца; осуждённый при этом оказывался стоящим на земле и, упираясь ногами в землю, делал всё, чтобы это положение сохранялось как можно дольше, что сообщало казни не просто особенно жестокий, но ещё и крайне унизительный характер (для рабов – в самый раз). Как долго сохранялась в осуждённом жизнь, зависело 1) от квалификации палачей, 2) качества обработки острия, угла заточки и толщины самого кола, 3) от физических кондиций осуждённого. Последнее – основа свидетельств о долгих мучениях людей крепкого телосложения и «сильных духом». Но независимо от того, как долго оставался  жив осуждённый, он практически был уже мёртв: сам кол поддерживал герметичность грудной клетки в состоянии «на волосок от смерти», но, будучи снят с кола, осуждённый переставал дышать. Это обстоятельство также хорошо сочетается с сообщениями о применении казни к рабам и пр., так как осуществляется по принципу «посадил и забыл». Ни охраны не требуется, ни освидетельствования. Действительно, с какой стати приличные люди должны напрягаться из-за какого-то отребья?
Что касается седалища… Посажение на кол – единственная в истории казнь, при которой осуждённого сажают, и осуждённый, соответственно, сидит. Если crux – «столб различной формы, подобный колу» (смотри выше), то «cruce sedere» не может означать ничего иного, как только – «сидеть на колу».
Наличие опоры для ног, необязательное при распятии на кресте, - ключевой момент при посажении на кол, визитная карточка этого вида казни, её, если угодно, перчик. Пока ноги держат, осуждённый жив. Но смертельная рана превращает человека в животное, и это животное часами упорно цепляется за жизнь, продлевая и продлевая собственные мучения. Если кто-то не знает, что такое смертная мука, то вот это она самая и есть…
Посажение на кол – единственная в истории казнь, при которой имеет место (и обусловлено порядком проведения казни) преломление колен в прямом смысле, которое, в свою очередь, означает не что иное, как мгновенную смерть. Посаженных на кол добивали очень простым способом: достаточно было одного несильного удара сапогом или древком копья ( случайное совпадение?) под колено, и осуждённый оседал и… всё.
Поэтому при посажении на кол момент смерти оказывается четко локализованным во времени, и факт смерти устанавливается именно (и даже – исключительно) «на глаз». При таком варианте развития событий 1) предсмертные речи вполне возможны, 2) пророчества Захарии, Исхода и Чисел остаются в силе, и всё это 3) в полном соответствии с контекстом, его духом и буквой.
Посажение на кол – единственная в истории казнь, при которой «истечение воды» практически обязательно. Обширные повреждения диафрагмы и лёгочной плевры не просто позволяют плевральной жидкости излиться наружу, - сопутствующие сокращения и спазмы межрёберных мышц и мышц самой диафрагмы гарантированно обеспечивают её излияние. При относительно небольшом кровотечении она (плевральная жидкость) хорошо видна.
Конечно, кое-что зависит от качества исполнения казни . Если кол вошел не под тем углом и/или проник слишком глубоко, так что были повреждены крупные кровеносные сосуды и/или сердце, т.е. при обильном кровотечении, плевральная жидкость смешивалась с кровью. В наших текстах говорится о казни всего лишь троих осуждённых, поэтому ничто не мешало исполнить казнь качественно.
Правильное исполнение казни требует, чтобы длина той части кола, которая возвышается над землёй, соответствовала росту осуждённого. В свете этого требования неожиданно получает смысл и оправдание ещё одно до сей поры совершенно нейтральное обстоятельство. По обычаю осуждённые сами несли свой крест к месту казни. Так вот, при посажении на кол, поскольку размер имеет значение, постольку каждый осуждённый нёс действительно свой кол. Посадить осуждённого на чужой или вообще случайный кол нельзя: вся казнь насмарку. Даже такие мелочи, хоть это, по большому счёту, уже излишне, указывают на кол как орудие казни.

Итак:

В текстах евангелий всё, что касается казни, включая сопутствующие казни обстоятельства, напрямую связано с колом, указывает на кол, только в рамках посажения на кол обретает ясный смысл и позволяет с уверенностью утверждать, что орудием казни является именно кол. Все детали неразрывно связаны между собой, обусловлены характером казни, порядком её проведения и формой орудия казни, являются необходимыми элементами посажения на кол, этой жестокой, унизительной и при этом вполне исторически достоверной казни. Более того: «истечение воды» и способ добивания осуждённых (преломление колен) – уникальные признаки именно посажения на кол и даже  исключительно посажения на кол.

Лирическое отступление

Уверенность в том, что казнь, описанная в евангелиях, есть распятие на кресте, основана ни на чём ином, как на уверенности в том, что казнь, описанная в евангелиях, есть распятие на кресте. Аргументы в пользу распятия на кресте не просто отсутствуют – они абсурдны. От переломов не умирают, а смерть от голода после смерти от жажды – чудо, сравнимое с воскресением из мёртвых. Но, чем смехотворнее основания, самое серьёзное из которых – многократное повторение разными авторами одних и тех же глупостей друг за другом (т.н. единомыслие), тем выше почему-то оказываются требования к качеству аргументов противной стороны. Поэтому к следующей, последней, проблеме мы переходим с полным сознанием всё возрастающей ответственности. Но, тем не менее, с наивным вопросом на устах: неужели sapienti не sat всего вышеизложенного?

Те же и Фома

Тексты Священного Писания вообще и Нового Завета в частности, с которыми современный читатель в основном имеет дело, - результат длительного, и можно сказать болезненного, процесса становления. Процесса, осложнённого невосполнимыми потерями, вопиющими искажениями и ошибками, которым несть числа. « Все дошедшие до нас тексты Библии… не являются оригиналами книг Библии, более того, папирусы и кодексы пестрят разночтениями. Эти разночтения объясняются невнимательностью переписчиков… Иногда переписчик не понимал текста…» . Всё это хорошо известно. Создание переводов шло параллельно процессу становления, и было, в свою очередь, осложнено как объективными трудностями перевода, так и субъективными искажениями разного происхождения, включая намеренные, обусловленные конфессиональными интересами. И это хорошо известно.
Для тех случаев, когда приходится решать конкретную лингвистическую задачу, всё сказанное слишком общё, чтобы служить достаточным основанием для принятия  решения в каждом конкретном случае. Но, учитывая такие обстоятельства, как «непонимание текста переписчиками», никак не возможно просто принять на веру сообщение Иоанна о ранах от гвоздей на руках Иисуса.

Упоминание о гвоздях, вложенное Иоанном в уста Фомы Неверного, - свидетельство косвенное. Ни у синоптиков, ни у Иоанна при описании самой казни гвозди не упоминаются.
Сообщение Луки, в свою очередь, является отрицанием, правда, тоже косвенным, применения гвоздей при распятии: « Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это – Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите;… И сказав это, показал им руки ноги» (Лк. 24:39-40). Если бы Луке было что-нибудь известно о гвоздях, он не преминул бы о них упомянуть.
Были ли пригвождены разбойники, распятые вместе с Иисусом, неизвестно.
Нет единого мнения ни о порядке применения гвоздей, ни об их количестве , а разнообразие мнений, как известно, надёжный признак отсутствия достоверной информации.
Применение гвоздей при распятии не является необходимым. Зачем они? Независимо от того, вбивались гвозди в ладонь или между костями предплечья, такой способ закрепления тела на кресте крайне не надёжен, и осуждённого всё равно нужно привязывать верёвками. А ведь только необходимостью применения гвоздей можно было бы надёжно подтвердить слова Фомы Неверного.
Ясно, что, располагая таким, грубо выражаясь, аргументом, нечего и пытаться восстановить репутацию креста в качестве орудия казни, описанной в евангелиях.

Те же без Фомы

Можно было бы объявить упоминание о гвоздях выдумкой Иоанна. В конце концов, сторонники распятия на кресте легко объявляют выдумками целые эпизоды. Один хорошо всем известный товарищ  ухитрился отнести к «придуманным обстоятельствам» и удар копья, и истечение воды, и даже то, что Иисусу не ломали ног . Так делать нельзя. Необходимо, сохранив гвозди, хотя бы попытаться понять, как они появились в тексте.
Известно, что «stavros» – кол. «Crux» - первоначально означал «столб различной формы, подобный колу», т.е. «crux»  не всегда был крестом. «Plevra» и «latus» могут выступать в значении «рёбра»,только если их хорошенько «переосмыслить». «Kneos» – не вполне голень. «Baptistos» (отклонимся немного от темы) – никакой не Креститель: «Baptistos» - Купала, в чём любой желающий может легко убедиться и т.д. и т.п. Поэтому не следует удивляться, читая, например, следующее: «Кол – (русск. перев. – гвоздь) – символ твёрдости, силы и опоры (Ис. 22: 23; Зах. 10: 4) . Т.е. то, что в еврейском тексте следует понимать как кол, в русском тексте следует считать гвоздём. Мы видим, что принципиальная возможность осмыслить кол как гвоздь, а, следовательно, и наоборот, - существует. Вот как она реализуется:
«И укреплю его как гвоздь в твёрдом месте; и будет он как седалище славы для дома отца своего» (Ис. 22: 23). Превращению не мешает даже тот факт, что гвоздь выступает здесь в качестве седалища. Впрочем, что кол, что гвоздь, - хрен редьки не слаще.
То, что в еврейском тексте Книги Исайи следует понимать как кол, передано еврейским словом цлав, которое, в свою очередь, в других текстах означает «крест».
Этот цлав, который у Исайи трактуют как кол,  в греческом переводе Исайи –«ilos», а в латинском – «clavus»: те самые «ilos» и «clavus»  греческого и латинского текстов Евангелия от Иоанна, где говорится о гвоздях.
На основе греческого «ilos» возникло выражение «ilo ton ilon», которое буквально означает «гвоздь гвоздём», т.е. по-русски – клин клином (вышибают).
На основе латинского «clavus» возникло выражение «clavo clavum», которое, поскольку «clavus» состоит в близких отношениях с clava, буквально означает «кол колом», т.е. по-русски – клин клином (вышибают) , т.е. то же самое, что и «гвоздь гвоздём» по-гречески. Что же получается? Ставрос=крукс=цлав=крест=гвоздь=кол, в зависимости от потребностей создателей Священного Писания и его переводчиков.
Всё это нагромождение значений, соответствий и параллелей сводится, в конечном счёте, к  довольно простым утверждениям:
1) налицо факт взаимного превращения колов, гвоздей и клиньев;
2) при подобных превращениях роль контекста в определении точного значения слова в конкретном тексте остаётся решающей;
3) упоминание о гвоздях не обусловлено контекстом: при распятия на кресте они необязательны, при посажении на кол – излишни;
4) взаимные превращения колов, гвоздей и клиньев возможны только в том случае, если между этими предметами есть нечто общее, что их объединяет;
5) объединяет эти предметы наличие характерного конического, или, если угодно – конусообразного, острия, и тогда для «ilos» вполне допустимо значение «остриё кола»;
6) учитывая  всё сказанное, можно предположить, что в источниках, которыми пользовался Иоанн, речь шла о «ране от острия» , а не от «гвоздей».

Ещё раз (последний) итак:

Лучше всего крест подошёл бы для развешивания уже мёртвых, казнённых каким-то более традиционным способом, преступников на неопределённо долгое время, т.е. вплоть до полного разложения. Очень назидательно. В этом случае, кстати, и гвозди были бы вполне уместны: когда разлагающиеся ткани начнут отслаиваться, тело может выскользнуть из верёвок. Седалище тоже не помешает.
Вполне объяснимым выглядит и применение распятия на кресте по отношению к христианам, которое можно назвать вторичным, когда, желая надругаться над верой жертвы, на крестах распинали поклоняющихся кресту, после чего, поскольку распятые не желали умирать, их расстреливали из луков.
Безусловно имевшее место развешивание мёртвых на крестах и «вторичное» распятие сильно подрывают веру в самодостаточность археологических свидетельств. «Вторичное» распятие могло вообще производиться в соответствии с ложным представлением о порядке проведения этой казни, т.е. в соответствии с представлением, которое в настоящее время  принято называть традиционным. Посажение на кол «во фрейдистском духе» также является следствием заблуждения, правда, как заметил ещё дедушка Фрейд, весьма характерного.
Что касается литературных свидетельств в пользу нормального (т.е. – по отношению к живым)  применения распятия на кресте, то дохристианские не имеют к делу никакого отношения, а более поздние совершенно некритичны по отношению к сообщениям евангелистов. 
Что же касается казни, описанной в четырёх канонических евангелиях, то её прототип – посажение на кол. Никакие археологические и литературные свидетельства о том, что кто-то где-то был совершенно определённо распят на кресте, в данном случае не имеют значения. Решающую роль, наряду с чисто лингвистическими предпосылками, играют здесь медицинские показания, а также анатомия и физиология человека, которые, слава Богу, не зависят ни от археологии, ни от литературы (в том числе и религиозной), ни от конфессиональных интересов.

2010-02-24